Олдос Хаксли «Писатели и читатели» ч.3





До сих пор я говорил о влиянии писателей, которые стремятся убедить своих читателей встать на определенную политическую или социальную точку зрения. Теперь нам следует рассмотреть методы воздействия на читателей как на отдельные личности. Влияние писателей в сфере индивидуальной мысли, чувства и поведения, пожалуй, еще более важно, чем их влияние в области политики. Но определить это влияние и количественно оценить его эффективность — чрезвычайно сложная задача. “Искусство, — сказал кто-то, — есть отпущение грехов”. В лучших образцах искусства мы воспринимаем людей, вещи и ситуации яснее, чем в жизни, как будто они в некотором смысле реальнее самой реальности. Но это более ясное восприятие является в то же время менее личным и эгоистическим. Писатели, которые дают своим читателям возможность видеть таким более интенсивным, но внеличным образом, оказывают на них влияние хоть и трудно определимое, но, безусловно, глубокое и благотворное.

Произведения художественной литературы имеют и другой, более простой эффект: с помощью внушения они меняют характеры тех, кто их читает. Французский философ Жюль Голтье сказал, что одним из важных свойств человеческой натуры является “способность человека мыслить себя иным, чем он есть”. Он называет эту способность “боваризмом” по имени героини флоберовского романа мадам Бовари. До известной степени все люди живут под чужими именами, маскируются под кого-то другого, сознательно или бессознательно заимствуют чужой характер. Их “персона”, если воспользоваться термином Юнга, возникает в большой мере благодаря подражанию. Иногда подражают живым личностям, иногда выдуманным или историческим фигурам; иногда добродетельным и полезным членам общества, а иногда преступникам и искателям приключений. Это может быть, по знаменитому слову Фомы Кемпийского, подражание Христу, а может быть подражание героиням романов Майкла Арлена; кто-то подражает Юлию Цезарю, а кто-то Будде; кто-то Муссолини, а кто-то Вертеру; одни Ставрогину, другие святой Терезе из Лизье, а третьи убийцам из грошовых детективов. Люди боваризируются, уподобляясь самым разнообразным персонажам, реальным или выдуманным. Иногда подражатель выбирает образец, похожий на него самого, но бывает, что расхождение между тем и другим очень велико. Угол между реальностью и избранной человеком персоной — де Голтье называет его “боварийским углом” — может быть тупым или острым. В крайних случаях этот угол может составлять сто восемьдесят градусов. Другими словами, истинный и заимствованный характеры могут иметь абсолютно противоположные свойства. Мне кажется, что для большинства из нас боварийский угол находится в пределах от сорока пяти до девяноста градусов.

Наставники всегда старались использовать боварийские тенденции своих учеников, а исторические и литературные образцы для подражания с незапамятных времен играли важную роль в этическом образовании. Однако и такие наставники, подобно всем пропагандистам, не способны предвидеть, как моральная пропаганда повлияет на их учеников. Иногда отклик оказывается положительным, иногда — отрицательным. Мы еще слишком мало знаем, чтобы определить, каким он будет в каждом конкретном случае. Влияние книг, безусловно, очень велико; но никто, тем паче сами писатели, не может сказать, на кого они повлияют, каким образом и надолго ли. Крайней формой боваризма является паранойя. Тут человек играет роль так самозабвенно, что начинает полностью отождествлять себя со своим героем. Влияние книг на параноиков, должно быть, весьма значительно. Люди, страдающие манией преследования, часто воображают себя жертвами некоего дьявольского тайного общества, отождествляемого с какой-нибудь реальной организацией вроде масонов или иезуитов, о которой пациент прочел в исторических или чисто художественных сочинениях. При мании величия книги явно придают безумию пациента определенное направление. Мегаломаньяки считают себя божественными персонажами или лицами королевской крови, а не то и потомками великих деятелей истории, известных им только по книгам. Тут довольно материала для интересного медико-литературного исследования.

Кстати, стоит заметить, что и сами авторы часто имеют легкую склонность к паранойе. Книги становятся популярными, поскольку суррогатным образом удовлетворяют общие желания. Однако во многих случаях они пишутся с целью удовлетворить тайные желания самого автора — иными словами, реализовать его боварийские мечты. Обратитесь к библиотечному каталогу, и вы обнаружите, что о карьере Наполеона написано больше книг, чем на любую другую тему. Это бросает странный и довольно-таки страшный отблеск на ментальность современных европейских писателей и читателей. Как нам удастся избавиться от войн, если люди получают острейшее боварийское наслаждение от истории самого знаменитого в мире милитариста?

Общественная психология претерпевает волнообразные изменения, поэтому иногда наиболее популярные литературные образцы теряют свою популярность уже спустя поколение. Какой англичанин или француз начала восемнадцатого века захотел бы подражать тем монстрам чести, которыми полны романы и пьесы конца шестнадцатого и начала семнадцатого столетия? И какой представитель той же эпохи мог бы отождествить себя с сентиментальными персонажами, обретшими такую популярность примерно после 1760 года? В большинстве случаев читатели выбирают для себя роли, играть которые легче всего. Ясно, что играть, например, роль святого чрезвычайно трудно. По этой причине Новый Завет, который в Европе читали более широко и на протяжении большего периода, чем любую другую книгу, породил относительно мало хороших имитаторов своего главного действующего лица. Люди всегда предпочитали играть роли, позволяющие им утолить свои аппетиты или свою жажду власти. Как и во времена Паоло и Франчески, любимые герои остаются похожими на Ланцелота — это великие воины и великие любовники.

Quando leggemmo il disiato riso

esser baciato da cotanto amante,

questi, che mai da me non fia diviso,

la bocca mi bacio tutto tremante.

Galeotto fu il libro e chi lo scrisse;

quel giorno piu non vi leggemmo avante.

Данте дает нам великолепный пример того, как работает эротический боваризм.

Некоторые художественные персонажи сохраняют свою притягательность в течение более долгих периодов, успешно сопротивляясь значительным флуктуациям читательских склонностей и образа мыслей. Например, стендалевский Жюльен Сорель до сих пор жив во Франции, и я с интересом узнал от приятеля-коммуниста, что этот представитель ярого индивидуализма недавно приобрел огромную популярность в России. Жизненность Гамлета через три с лишним столетия остается такой высокой, что нацисты сочли необходимым препятствовать постановке великой трагедии из опасений, что она побудит юных немцев забыть о “героической” роли, которую им теперь положено играть.

Случается, что писатели, не оказавшие влияния на образ мыслей и чувств своих современников, начинают оказывать такое влияние после своей смерти, когда благодаря изменившимся обстоятельствам их идеи становятся более приемлемыми. Так, необычный сексуальный мистицизм Уильяма Блейка взял свое лишь в двадцатом веке. Блейк умер в 1827-м; но в некотором смысле он является современником Д. Г. Лоуренса. Наряду с Лоуренсом он оказал значительное влияние на многих людей в послевоенной Англии и за ее пределами. Однако весьма сомнительно, что характер этого влияния порадовал бы самих Блейка и Лоуренса. Есть опасение, что в большинстве случаев мистические доктрины Блейка и Лоуренса использовались их читателями только как оправдание тяги к максимальной свободе половых отношений при минимальной степени ответственности. Мне известно, что Лоуренс страстно негодовал против такого использования своих сочинений; и более чем вероятно, что Блейк разделил бы его чувства. Ирония писательской судьбы отчасти заключается в том, что автор никогда не может сказать с уверенностью, какое именно влияние он окажет на своих читателей. Как мы видели, книги Лоуренса служили оправданием половой распущенности. По этой причине нацисты, придя к власти, сначала осудили их как обычную Schmutzliteratur. Теперь же они, кажется, изменили свое отношение к Лоуренсу, и его труды одобряются как оправдание насилия, антирационализма, идолопоклонства и расовой теории. Бесспорно, Лоуренс хотел побудить своих читателей обратиться от интеллектуализма и сознательного эмоционализма к Темным Божествам инстинкта и физиологии. Но можно утверждать, что он никак не хотел сделать из них нацистов. Книги заставляют читателей надевать личины, не совпадающие с их истинным лицом; но эти личины могут быть очень далеки от идеала их создателя.

Даже пропагандисты порой достигают совсем не тех результатов, каких надеялись добиться с помощью своих писаний. К примеру, постоянными нападками на какую-либо организацию авторы надеются убедить ее сторонников или ее жертв в необходимости реформ. Но на практике они иногда добиваются прямо противоположного эффекта, ибо их критика служит чем-то вроде вакцины, предотвращающей реформы. Сочинения мистера Шоу имеют революционную направленность, однако он стал любимцем наиболее смышленых представителей буржуазии: они читают его сатиру и обличения, немножко смеются над собой, решают, что дело и впрямь хуже некуда; затем, чувствуя, что они уже уплатили дань, которой требует от капитализма социальная справедливость, закрывают книгу и продолжают вести себя так же, как всегда. Труды революционных писателей могут служить профилактикой революции. Вместо того чтобы породить активную жажду перемен, они порождают цинизм, то есть приятие вещей такими, какие они есть, вкупе с насмешливым сознанием того, что хуже быть не может, —сознанием, освобождающим человека от необходимости предпринимать какие бы то ни было личные усилия ради изменения невыносимой ситуации. Цинизм способен действовать не только на тех, кому выгодно дурное положение дел, но и на тех, кто является его жертвой. В течение целых веков до Реформации циничное приятие зол, которые несла с собой коррупция церкви, было обычным как для тех, кто платил, так и для тех, кто заказывал музыку, — как для образованного светского общества, так и для церковных руководителей. Коррупция признавалась неизбежной, как плохая погода — такая погода, над которой можно и подшутить. Боккаччо, Чосер, Поджо и их менее знаменитые современники обвиняли, но в то же время и смеялись. Ватиканские начальники Поджо (он был папским секретарем) смеялись вместе с ними. Несколько позже друзья Эразма из церковных и светских правящих кругов смеялись не менее добродушно, читая его сатирические выпады против священников и царственных особ. Ибо труды Эразма были в ту пору настоящими бестселлерами. Парижское издание его “Диалогов” разошлось в двадцати четырех тысячах экземпляров за несколько недель — в это трудно поверить, если вспомнить, что книга была написана на латыни. Его “Похвала Глупости” выдержала сотню изданий в промежуток от 1512 до 1676 года, причем большее их количество приходится на начало этого периода.

После революционных деяний Лютера, когда все почувствовали, что движение сторонников реформ представляет серьезную угрозу для существующего порядка вещей, официальное отношение к трудам Эразма стало меняться. В 1528 году “Диалоги” были запрещены как подрывная литература. Прежде его обличительные и сатирические сочинения лишь поощряли добродушное приятие сложившейся ситуации и служили профилактикой революции; теперь же, благодаря изменившимся условиям, они превратились в опасную революционную пропаганду. В попытках добиться поставленной цели Эразма постигла двойная неудача. Он пытался склонить власти предержащие к реформам, но сумел лишь заставить их цинично посмеяться над собой. Потом явился Лютер, и сочинения, которые по замыслу их автора должны были служить пропагандой разумных реформ внутри Церкви, автоматически превратились в пропаганду революции, которую он не одобрял. А когда Церковь все же реформировала себя, это произошло отнюдь не по-эразмовски. Но, к счастью для него, этой реформации он уже не застал. За три года до того, как возникло Общество Иисуса, старый гуманист покинул наш мир — и сделал это как раз вовремя.

Однако давайте вернемся к художественной литературе. Как мы видели, читатели часто заимствуют характеры из книг, чтобы, подобно мадам Бовари, использовать их в реальной жизни. Но они также делают и обратное: перенося себя из суровой реальности в литературу, живут вымышленной жизнью на страницах любимых произведений. Одна из главных задач всей популярной литературы, театра, а теперь и кино состоит в том, чтобы дать людям средство утоления, пусть суррогатного и воображаемого, их неудовлетворенных желаний, то есть служить психологическим заменителем стимуляторов и наркотиков. Способность такой литературы вызывать у своих ярых поклонников нечто вроде наркотического ступора, помогающего им мириться с самой жестокой действительностью, весьма велика. В реальной жизни на каждые шестьдесят тысяч англичан приходится один пэр, а на каждые триста тысяч — один человек с годовым доходом более ста тысяч фунтов в год. Насколько мне известно, перепись вымышленных персонажей никогда не проводилась; однако я думаю, что каждый сотый из них, если не каждый пятидесятый, оказался бы или лордом, или миллионером, или и тем и другим одновременно. У такого изобилия аристократов и плутократов в нашей литературе есть две причины. Первая состоит в том, что богатые и власть имущие обладают большей свободой, чем бедные, и потому имеют возможность устраивать собственные трагедии, а не только переживать беды, сваливающиеся на них извне. Без личного выбора не может быть драмы, а нищему, как гласит известная поговорка, выбирать не приходится. В этом мире только люди с высоким доходом могут позволить себе привередничать. “Души богатых и благородных, — пишет один из обитателей батлеровской страны Едгин, — способны бросить вызов всякой материальной препоне, в то время как души бедных отягощены материей, которая прилипает к ним накрепко, подобно патоке на крылышках мухи… Вот в чем секрет уважения, оказываемого богатым теми, кто бедней их”. А также и уважения, которое питают к ним писатели. Богатые, талантливые и облеченные властью свободнее, чем обыкновенные люди, и потому именно они становятся героями художественных произведений. Другую причину того, что литература изобилует титулами и состояниями, следует искать в том самом факте, что в реальной жизни подобных вещей так мало. Бедность и низкое социальное положение авторов и читателей заставляют их искать воображаемой компенсации. И они находят ее в величавом, позлащенном мире литературы. Причем бедность и бессилие в социальном смысле являются не единственными источниками их огорчений; как правило, они ведут скучную жизнь, им не хватает накала или романтики в половых отношениях; они состоят в браке и недовольны этим, либо холосты и опять же недовольны этим; слишком стары или слишком молоды; словом, они это они, а не кто-то еще. Отсюда все эти Дон Жуаны и хрупкие прелестницы, эти невинные юные кошечки, соблазнительно жестокие супермены и роскошные любительницы приключений. Отсюда Голливуд и бродвейские ревю. Когда я в последний раз был в Маргите, там только что открыли гигантский новый кинотеатр. В его названии содержится целая социальная программа, целая теория искусства: его назвали “Страной грез”. В наше время кино стало гораздо более эффективным опиумом для народа, чем религия.

До сих пор я описывал лишь основные аспекты влияния, которое художественная литература оказывает на своих читателей. Но она действует на них и менее заметным, более тонким образом:

И кто ж тогда поддерживал мой дух?..

Он, тот старик с чистейшею душой,

то видел край земли, и гору Тмол,

И гавань Смирны, хоть и был слепой…

Элиот в “Бесплодной земле” пользуется той же метафорой:

— Ласточка ласточка

La prince d’Aquitaine a la tour abolie

Обломками сими подпер я руины мои

Будет вам зрелище! Иеронимо вновь безумен.

Datta, Dayadhvam, Damyata.

hantih shantih shantih.

Слова имеют свойство поддерживать, укреплять, давать силы. И они же являются формами, в которые мы отливаем свою собственную мысль, уничтожая этим их более благородный и прекрасный облик, — они же служат каналами и протоками, куда мы направляем поток нашего бытия, и он стремится, исполненный смысла, к некоему постижимому концу. Слова — наша опора, они придают нашему жизненному опыту форму и направление и в то же время сами обогащают нас опытом иного рода — чистым, глубоким, не замутненным бессвязностью. Слова, выражающие желание, порою действуют сильнее, чем близость самого предмета обожания. Ненависть, которую мы испытываем при виде своих врагов, часто бывает слабее ненависти, которую пробуждают в нас печатные обвинения и проклятия. В словах люди находят новую вселенную мысли и чувства, и она чище, понятней, чем мир повседневности. Вербальная вселенная придает реальности форму и вместе с тем способна заменить ее, стать высшей реальностью. И именно контакт с этой высшей реальностью, полной смысла и красоты, является опорой нашего разума, предохраняет его от надвигающегося краха.

В прошлом сознание культурного европейца формировалось и укреплялось Библией и греко-латинской классикой. Философия жизни кристаллизовалась во фразах из Евангелий и “Од” Горация, “Илиады” и псалмов. Иов и Сафо, Ювенал и Екклесиаст придавали изящество отчаянию людей и их любви, их негодованию и их цинизму. Опыт учил их мудрости, текущей по словесным каналам, проложенным Эсхилом и Соломоном, и само существование этих каналов помогало извлекать мудрость из опыта. Сегодня почти все мы похожи на Шекспира как минимум в одном: мы плохо знаем латынь и еще хуже греческий. Даже Библия быстро превращается если не в вовсе закрытую, то, по крайней мере, в очень редко открываемую книгу. Фразы из Официального варианта уже не поддерживают, не формируют и не направляют наше сознание. Св. Павел и Псалмопевец отправились вслед за Вергилием и Горацием. Какие авторы заняли их место? Чьи слова поддерживают современных людей? Ответ таков: общепризнанных литературных авторитетов больше не существует. Почва, на которой стояли все западные культуры, ушла из-под наших ног.

Вакуум, возникший благодаря фактическому исчезновению из современного сознания литературных образцов интернациональной значимости, которые доминировали над умами людей прошлого, теперь заполняется местными литературами. “Майн кампф”, новое евангелие, может поспорить по своей популярности с Библией — за десять лет разошлись два миллиона экземпляров. Маркс и Ленин стали для русских тем же, чем для образованных европейцев тринадцатого века был Аристотель (выпущено двадцатисемитомное собрание сочинений Ленина и уже продано четыре миллиона комплектов). В Италии Mussolini ha sempre ragione — ни один ортодоксальный последователь Моисея или евангелистов не поднимался до столь категоричного заявления.

Народы Запада больше не пользуются совместно сокровищницей древней литературы и мудрости. Все, что у них осталось общего, — это наука и информация. Но наука есть знание, а не мудрость; она имеет дело с количественными, а не с качественными характеристиками мира, тогда как именно последние влияют на нас непосредственно. Покуда мы еще радуемся и страдаем, ее речи кажутся нам по большей части неуместными, не относящимися к делу. Вдобавок эти речи слагаются без помощи искусства, а потому не обладают волшебной силой и не могут укреплять и формировать сознание читателя. То же самое справедливо и для другого элемента международного достояния, а именно информации. Распространители информации часто пытаются придать своим сочинениям волшебную убедительность шедевров искусства, но как редко им это удается! Наши руины не подпереть обломками ежедневных газет. Информация в ее литературном виде имеет своим предметом события, которые представляются читателям по-человечески важными. К несчастью, несмотря на внешний блеск, журналистика трактует эти по существу интересные темы абсолютно неинтересным, поверхностным образом. Больше того, она занята фиксированием истории изо дня в день; она не может позволить себе задержаться на каком-либо отдельном эпизоде. То же происходит и с читателем. Даже если бы ежедневная газета была написана хорошо, сама ее ежедневность уже исключала бы возможность запоминания хотя бы нескольких фраз с ее страниц. Сделанная из дешевой бумаги и типографской краски, газета не переживает дня своей публикации; к заходу солнца она оказывается в урне или мусорной корзине. И в памяти читателя ее содержание хранится едва ли дольше. Ни от кого, ежедневно прочитывающего — вдобавок ко всему остальному — две-три газеты, нельзя ожидать, что он запомнит даже малую часть прочитанного. Вчерашние новости вытесняются из памяти сегодняшними. Мы запоминаем лишь то, что прочли несколько раз и с пристальным вниманием. Именно так, благодаря своему авторитету и мистическому престижу, читались Библия и греко-латинская классика. Но совсем не так читаем мы “Дейли мейл” или “Пети паризьен”.

Современные научные методы служат орудием для новых изобретений; технический прогресс постоянно наращивает темпы. Но с техническим прогрессом прямо связаны социальные изменения. Ускорение первого означает ускорение последних. Фактический багаж, с которым имеет дело информационная литература, очень быстро растет в объеме и, как это ни тревожно, обретает все большую значимость. В то же время совершенствование средств распространения информации приводит к росту потребности в ней. Мы склонны придавать все большее значение новостям и тому свойству сиюсекундности, которое наделяет даже некоторые предметы искусства, даже некоторые научные гипотезы и философские спекуляции дешевой притягательностью политического убийства или результатов скачек. Привыкшие поглощать информацию, мы развиваем в себе способность читать очень много и очень быстро. Наверняка есть немало людей, которые после окончания колледжа или университета ни разу не читали что бы то ни было вдумчиво или больше чем один раз. У них нет слов, которыми они могли бы подпереть свои руины. Да им это и не нужно. Достаточно раздробленное и достаточно возбужденное сознание способно держаться одним только неистовством своего бега. Из руин оно превращается в песчаный вихрь.

В известном смысле наша страсть к информации действует во вред собственной цели, которая состоит в увеличении знания о мире и о других человеческих существах. В нашем распоряжении такое гигантское количество фактов, какое и не снилось нашим предкам. Однако наше знание других людей, пожалуй, менее глубоко и совершенно. В 1500 году образованный француз или немец знал очень мало о перипетиях политической жизни в Англии и совсем ничего о повседневных событиях, которые так богато отражает нынешняя пресса, о буднях английских преступников, аристократов, спортсменов, актрис. Но он, пожалуй что, лучше понимал глубокие интеллектуальные и эмоциональные процессы, протекающие в сознании англичан, чем понимает теперь даже самый информированный его потомок. Это знание было результатом самоанализа. Познавая себя, он познавал их. Умы, сформированные одними и теми же религиозными и светскими литературными произведениями, способны были понять друг друга так, как никогда не поймут друг друга люди, владеющие сообща лишь наукой и информацией. Развенчав Библию и заменив изучение мертвых языков более полезными на первый взгляд предметами, торжествующая наука завершила процесс духовного разъединения, начатый ею в ту пору, когда она подорвала веру в трансцендентальные религии и подготовила почву для позитивистских суеверий — национализма и преклонения перед диктаторами. Будущее покажет, найдет ли она способ вновь собрать этого разбитого вдребезги Шалтая-Болтая.

(Цифра 5, 1 сегодня)




Еще почитать:

Нет пока комментариев.

Добавить комментарий